Гадалка. Книга странных историй

86 И все изощреннее становились отравленные стрелы ее обид и упреков, все выше степень унижения, все сильнее яд оскорблений, из которых самым мягким было «Борька-козел». Теперь кроме Козла у Бориса не было другого имени... Но, оказывается, и у беспредела есть предел. В тот день — так получилось, что у них в магазине вырубился свет — и Борис шел домой раньше обычного. Он сначала не придал значения рядовой картине — из будки на автостоянке, что рядом с его домом, вышел охранник. Он повернулся спиной и привел в порядок часть своего туалета, как это делают мужчины в туалете, справив свою нужду. Затем из будки появилась Оксана. Сегодня у нее был выходной — рынок не работал из-за очередных разборок. И ей пришлось вернуть на место почему-то скрученное на талии платье. Думая, что ее действия не будут видны окружающим, Оксана шаловливо запустила руку по-прежнему стоящему спиной охраннику в камуфляжные штаны. Похоже, она уцепилась за что-то стоящее и потянула его опять в будку. Борис ворвался домой. Он хотел тишины. На кухне бормотало радио. Вырубил. Из открытой форточки доносился шум улицы. Захлопнул. Из крана капала вода. Завернул. Из окна в спальню лился свет. Задернул шторы. Лег на кровать. Застонали пружины. Стал слышен стук сердца. Все громче. Громче. Встал. Раздернул шторы. Врубил телевизор и радио на кухне. Открыл кран. Распахнул окно. И сел посередине комнаты в шуме гаме жизни... Будь она неладна... Вот тогда-то и послал Борис все по известному адресу. В третьем чтении. Послание всех и вся было отправлено в виде крепкого и краткого выражения и Борис, как всегда в минуту душевной невзгоды или радости, вытащил из обшарпанного футляра изогнутый морским коньком саксофон. И взлетел под потолок звук, исторгнутый не горлом, но инструментом, созданным как продолжение голоса, его раструб. Игра на саксофоне — выдох, очищение... И вот вам результат — свой однокомнатный угол, суббота, пустой город, все на дачах, необычно жаркое лето, полдень... Борис встал и вышел на балкон. Квартира досталась ему на окраине Москвы, в бывшем подмосковном сельце, которое разрослось в спальный район, имя которого остряки переделали в Жопино-Бубёнцово. Архитекторы руководствовались своими личными представлениями о человеческом жилье, что мой дом — моя крепость, так и возник на пустыре круглый дом, издали