Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. Том 3

253 вышеперечисленного. Не в буквальном смысле, разумеется. В буквальном смысле – не советую. К тому же и тех портвешков уже и найти-то почти невозможно. Хотя нынче и куда хуже бывает. Вон, гляньте, в Красноярске от поддельного виски че- тырнадцать человек коньки отбросили. В наше время такое вряд ли было. Бурда была всякая, это точно, плодово-выгод- ная разная, вермуты чёрного цвета, но с полынным нужным запахом, и портвейны под номерами, чтобы отличить можно было от настоящего «Порто». В те далекие годы за красно- ярскую историю точно бы вредителей придумали. Врагов народа, в смысле. Нынче вредители другие пошли, им строй валить не надо, им бы только бабла наковырять, вот и спирт «неправильный» разливают. Пойди уследи, где самопал, где вредитель, а где нормальная, заводская. Стоп, стоп, увлекся я что-то, про это дело, в смысле выпить, я столько много могу навспоминать, ё-моё! На самом деле я решил немного поделиться мыслями по- сле концерта одного из моих любимых артистов Александра Филиппенко. «Козёл на саксе» который. С нетерпением жду всегда встречи с ним, упиваюсь его выступлением, молю бога, чтобы ещё, ещё, без перерыва, без антракта сваливал бы он на своего зрителя замечательные истории той, многими по- забытой жизни, времени начала КВН, студенческих театров, запретов и гонений. При этом высокий слог высокой русской литературы и поэзии. Поэзии, в которой не всегда прозрачен смысл, ибо были цензура и идеология, было многое, что нель- зя сказать напрямую. Левитанский и Слуцкий, Евтушенко и Вознесенский, Бродский и Высоцкий. Окуджава. Довлатов. Жванецкий. Аксёнов. Солженицын. Про Ивана Денисыча с его одним днем. Про выставку абстракционистов и гнев Хру- щёва на встрече с интеллигенцией. Про джаз и уезжающих «предателей Родины». Про удивление перед неизвестной едой или неизвестными продуктами. Про очереди, в которых сто- ишь больше, чем вообще живешь. И опять про джаз, про мо- лодость и театр. Иногда ловлю себя на том, что многое уже может оказаться непонятным молодежи, они родились в дру- гое время. Но зритель в зале свой в доску, ждёт, не отрываясь от лица артиста, новых текстов и мудрых, зашифрованных в то время иносказательств. А лицо актёра прибавляет смысла, по нему, как на бумаге, читаешь жизненные приговоры и при- говорчики. И про надежды времён оттепели, и про отчаяние,