Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. Том 3

261 первыми. Началась моя новая служба вначале как-то несклад- но. То ли кто не хотел, чтобы я был директором, обиделся кто из сотрудников, или ещё что, только на первом же общезавод- ском мероприятии в ДК очень уж опростоволосился ваш друг и писака. Чуть было не заморозил весь рабочий президиум во главе с директором и партийными лидерами. Дело было под седьмое ноября – праздник, торжественное мероприятие во дворце, рабочий президиум, речи, знамёна, то сё. Кто-то люки дымовые не закрыл, и холод ноябрьский на сцену и попёр, смотрю из зала – что-то неуклюже себя чувствуют члены президиума, похоже, подмерзать начали. Еле-еле дотерпели до перерыва и вполне закоченевшие к бли- жайшему выходу со сцены кинулись гурьбой. Батюшки, а там дверь кто-то на ключ запер. Как в ловушке оказались. Хорошо ещё, что были и другие двери, но сам факт настораживает. Похоже, чего-то не понимает месье новый руководитель, так меж собой подумали мои руководители, а директор завода Марк Константинович так и высказал примерно следующее: «Похоже, ошиблись мы с директором ДК». И ещё чего-то до- бавил, что я не разобрал. И лицо такое сделал, что понял я: пипец пришёл. Ей-богу не вру, сам слышал, когда в перерыве на сцену кинулся президиум от холода спасать. Ё-моё, думаю, пенёк эдакий, куда смотрел! Надо отдать должное директору, не попёрли меня сразу, простили на первый раз за неопыт- ность, а дальше уже и прижился, и пошло-поехало. Не буду повторяться, кипела жизнь. Однажды отличились так, что хоть ордена и медали на грудь вешай, была бы моя воля. Провели мы праздник, по- свящённый 55-летию родного предприятия, да так провели, как никогда – ни до, ни после. Было это, стало быть, в восемь- десят шестом. На стадионе «Чкаловец» показали мы незабы- ваемое представление – история авиации от первых попыток взлететь на самодельных крыльях во времена Ивана Грозного до самых наших дней. Массовка огромная, все в костюмах (из оперного набрали), крылья смастерили, как в те давние времена, да и изобразили под Роберта Рождественского, под его поэму «210 шагов», где про крылья, про «мужичонка-ли- ходей, рожа варежкой». Не передать того душевного трепе- та который испытал ваш лихой летописец, читая в микрофон про попытку человека взлететь и наблюдая, как сам боярин Троекуров в кафтане из гардероба оперного театра расправля-