Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. Том 3

66 23. О Жириновском Нет, к сожалению, не удалось нам пригласить вполне при- личного актера Владимира Вольфовича в качестве гастролёра, думаю, интерес был бы большой, умеет Жирик заинтересо- вать зрителя, смог бы, думаю, если не очень большой гоно- рар, помочь поправить филармонии финансовые дела, увы, не по нашему ведомству приезжал вышеназванный артист. В то очень интересное и сложное время многих известных лично- стей мы приглашали в город. Вот некоторые известные для того времени фамилии – Алексей Аджубей – зять Хрущева, один из Микоянов, сын вечного члена политбюро Анастаса Микояна, программа «Взгляд», писатель Владимир Войно- вич, автор знаменитого «Чонкина», Владимир Познер, про писателей-сатириков вообще молчу, можно еще перечислять и перечислять, время такое было. Народ собирался как на кон- церт, за денежки. А Жирика я вспомнил потому, что очень уж нелицеприятно отозвался он о народном любимце того вре- мени Александре Розенбауме, что-то выдал о том, что место Розенбауму в лагере северном среди отпетых уголовников. Так уж совпало, что Розенбаум выступал у нас в филармонии с концертами, и вот после концерта выхожу на сцену, благода- рю Александра за его замечательные песни, приглашаю еще приехать и на память, а также учитывая пожелание Жиринов- ского, с плеча директора филармонии, как в царское время с царского плеча, дарю кафтан (костюм в смысле). Сбрасываю пиджачок больших размеров, на мне надетый специально, а под этим пиджачком лагерный ватник, телогреечка зэковская. Народ хохочет, Розембаум шутку принимает, тогда я повора- чиваюсь к залу спиной, а на спине, на телогреечке той, белым цветом, как положено, фамилия Розембаума выведена, что тут было, легли все от хохота, телогреечку ту под бурные овации снял я и передал, понятное дело, тому, чья фамилия на спине написана. Думаю, Жирик в Москве заикался и понять не мог, кто это его так сильно вспоминает. Да уж, трудно будет забыть столь неординарную шутовскую личность, хотя, как сказать, все проходит, друзья мои, лишь Моцарты и Кацы остаются.