Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. том 2

181 ляешь, они уже старые, а сын умирает, ё-моё, кому приятно бу- дет! Смотрел я этот спектакль, представляешь, сынок умирает, а батя сидит в уголке и молчит. От горя молчит, да так, что мне плакать хочется. Наливай, брат, помянем… А ещё есть у меня любимый писатель Сорокин, ну там про опричников пишет, про сало голубое. Матерщинник, блин, типа я, круче даже. Прочёл я однажды его роман, он так и на- зывается «Роман», там про парня, которого Роман зовут. Нетон- кий такой романчик, представляешь, брателло, читаю, читаю, а никак не пойму, что читаю: Сорокин ли это мой любимый или ещё кто, типа, тот же Тургенев? Ну, ей-богу, Тургенев. Такие все дворяне кругом, по имени-отчеству, на «вы» друг дружку, ну точно – Тургенев. Читаю, значит, и думаю, чего это с Со- рокиным случилось, материться перестал, не заболел ли? Или «Роман», типа, юношеское произведение, стал известным, так теперь всё печатать можно? Или просто под Тургенева косит, смотрите, мол, все меня за хулигана держат, а я вон как могу? Читаю, стало быть, с неприязнью и удивлением за автора, уже к финалу дошел, чуть не выкинул от огорчения книжку, и тут вдруг началось такое… Опять Сорокин предо мной, нету Тур- генева и близко. Вот потому и к Тургеневу с уважением, если сам Сорокин под него косит. Но самое любимое произведение у Тургенева – это про со- бачку и глухонемого Герасима. Тут, знаешь ли, опять история с этими персонажами. Тебе какую рассказать первой – про Герасима или про собачку, Муму которая? Про Герасима? Ну, слушай, это анекдот такой. Я тебе сразу суть его расскажу. Представляешь, сад ночью, скажем на даче, а там яблоня, а на яблоне несколько яблок уродилось в этом году просто исклю- чительные. Бережёшь ты их, бережёшь, ночами не спишь, ка- раулишь, вот-вот снимать урожай, и тут к тебе однажды ночью вор залез да и на яблоньку, тобой опекаемую, и взобрался. Ты к нему подкрадываешься, слышишь, тот, гад такой, уже яблочком твоим наливным чавкает. Хватаешь ты его, за что поймал, а это место причинное оказалось, ну, ты во злобе и давай крутить ему весь его причиндал грёбаный. – Кто такой? – кричишь вне себя от злобы и потери драго- ценного урожая. Тот молчит, гад. Ещё сильнее закручиваешь, что в руке держишь, и уже шипишь опять: