Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. том 2

274 нам ленинградского) Терешков, имя не могу восстановить, но именно старший брат моего наставника Лёни Терешкова. Ленинград – это святое, и всякий, кто оттуда, – уже сродни некой легенде, тем паче что по специальности Терешков-стар- ший что-то по культур-мультурным делам проходил. Мэтр, стало быть, по меркам наших провинциальных понятий. Ну, появился и появился, стал он у нас всякую самодеятельность приподнимать, хотя она у нас и так была на высоком уровне благодаря уникальной леди, нашей старшей пионервожатой Анне Филипповне. Она же и литературу преподавала весьма своеобразно, за что я ей и сегодня очень благодарен. В те времена были популярны различные конкурсы ху- дожественной самодеятельности, и школьной в том числе, и все мы принимали участие в этом деле – кто что мог. Обяза- тельным условием для всех школ было наличие в программе школьного хора, причем смешанного, т. е. мальчики и девочки вместе. И было так, что после уроков в школе, чуть до звон- ка с последнего урока, закрывались наглухо двери в школе, и старшеклассники загоняли всех на репетицию хора. Так и я попал в свой школьный хор, а что делать, тут вырываться было бесполезно, тем более что мой старший брат, на три года старше меня, не делал мне никаких поблажек. Вот я и пел в хоре, год пел, другой пою, стараюсь, блин, ей-богу, стараюсь, громко пою, ору даже, сам недоумеваю, чего это мои това- рищи, которые рядом со мной, рукой ухо соответствующее закрывают. Два года пел, даже «Дунайские волны» помню до сих пор, ещё какую-то лабуду, смирился, а что делать, все поют. И тут вдруг назначают руководить хором того самого Терешкова, который с высшим ленинградским культурным образованием, что само собой авторитетно и неоспоримо. Пришёл сей педагог к нам, попросил спеть «Дунайские вол- ны», прислушался, помрачнел сразу почему-то и стал делить нас на две части. Разделит, послушает каждую сторону, опять посуровеет и опять делит. Делил-делил, в итоге осталось нас двое с соседом. Я, как обычно, стараюсь, пою громко, ору практически, а сосед от меня соответствующее ухо зажима- ет. Тут наш корифей, послушав нас, порозовел весь, вскочил со своего кресла менторского и говорит мне, идите, молодой человек, идите отсюда, чтоб я вас никогда здесь не видел. И даже, мне кажется, про себя что-то про чью-то мать добавил. Что, думаете, обидел он меня? Куда там, счастливый и осво-