Владимир Миллер. Нескучная проза жизни. Том 3

258 нии, принимающей спирт, главное правило – каждый налива- ет себе. Спросите – почему. Отвечу, господа хорошие, спирт – штука коварная, надо знать себя и ориентироваться, сколько налить, в каком виде принимать будешь, чем разбавишь. Тут, братцы, мастерство требуется. И опыт старших товарищей. Вот и перенимал я этот и по другой части опыт тоже. Помню, однажды мой наставник Владимир Я. повез меня в Академ- городок к своим подружкам. Загуляли с ним мы хорошо, так загуляли, что и ночевать остались. На утро он мне говорит, типа, не переживай, если что не так, мы же чикаловцы. С тех пор я довольно часто так сознательно и с особой интонаци- ей говорю: «Чикаловцы». Это значит, если нагрешил малость или чего сотворил не совсем того, ну, вы меня понимаете… А если всё путем, тогда, конечно, мы – чкаловцы. Так и трудились мы, и струю свою ещё пока полупролетар- скую направлял я в общую заводскую. И полились, и слились, и лились дальше в одном порыве наши чкаловские струйки, «словно чайки поутру». Стоп, это я тут приплёл тогда мной сильно любимого Евтушенко – из «Братской ГЭС», глава про Стеньку Разина. Кстати, я тогда ещё и самодеятельностью за- нимался. Со школьных лет читал на сцене разное, особенно если где эмоции проявить или слезу у дамочек выдавить. Тут я мастер был, ей-бо. И в институте, и на заводе старался. Сам порой слезу пускал, так уж мне того же Стеньку жалко было, или деда Архипа у Горького, или Овода. «Братскую ГЭС» до сих пор помню, целых три моих любимых главы. Всё, что глу- боко и надежно упрятано в памяти, всплывает иногда само со- бой. Когда внучка моя была совсем карапузка, на даче летом привязывали мне её на грудь с утра раннего, и ходили мы с ней по дачным утренним пустым дорожкам, пока родители отсыпались, а я ей стихи впаривал. Всё, что когда-то читал со сцены, всё вспомнил, всё всплыло. Она смотрела на меня сво- ими ещё чистыми небесно-голубыми глазками, думала, навер- ное, про себя, чего это дед делает, чего бормочет, не понимала в свои шесть-семь месяцев, что дед ей поэзию Евтушенко и Есенина, Вознесенского и Пушкина втюхивает. Недолго вы- держивал юный организм лирику в моём исполнении, минут пятнадцать-двадцать только и внимала мне, а потом и засы- пала на лирической ноте под «Письмо матери» Есенина или его же «Песнь о собаке». Отчетливо помню, как пытливо и не очень понимающе вглядывалась в моё лицо, когда читал наи-