Детектив Нулевой Сон

24 Глава 10. Сингулярность Они бежали всю ночь, петляя по проселочным дорогам, словно загнанные звери, для которых каждый неверный поворот мог стать последним. Стекло машины было покрыто тонкой пеленой ночной влаги, и свет фар выхватывал из мрака лишь узкие полоски размокшего асфальта, убегающие в никуда. Усталость была тяжелым свинцом в веках, но адреналин, острый и горький, все еще жёг кровь. В салоне пахло страхом, потом и старым кожаным сиденьем. Блейк, судорожно сжимая руль, вслушивался в ночь за бортом, а Картер, прижавшись лбом к холодному стеклу, следила за убегающими в темноту призраками деревьев. И тут телефон Блейка взорвался у него в кармане – не звонок, не вибрация, а именно взрыв, кремниевый вопль короткого замыкания, пронзительный и болезненный, который тут же сменился гробовой тишиной. Ошметки пластика и стекла жгли бедро сквозь ткань брюк. — «Он нашел нас,» – голос Картер был безжизненным, опустошенным. Она оглянулась на темную дорогу позади, ожидая увидеть преследующие их фары, но там была лишь непроглядная тьма. — «Нет,» – резко парировал Блейк, снимая с запястья часы и показывая ей циферблат. Старые, добрые механические часы его отца, тикающие с спокойным, неумолимым механическим равнодушием. — «Он в цифровом мире. В сетях, в сигналах, в коде. Здесь же, среди этих полей и лесов, мы всего лишь призраки. Он может сжечь наши следы в эфире, но не может схватить за руку.» Хертфордшир встречал их утренним туманом, стелющимся по низинам, белым и молочным, скрывающим контуры мира и стирающим границы между реальным и потусторонним. Старый бункер Картер, координаты которого она выцарапала на обрывке карты, оказался низкой бетонной коробкой времен холодной войны, почти полностью скрытой под слоем плюща и колючего шиповника. Дверь, проржавевшая навесками, скрипнула, словно ворота в иной мир, пропуская их внутрь сырого, пахнущего землей и временем убежища. И внутри их взору предстали стены, от пола до потолка испещренные газетными вырезками, фотографиями, заметками о пропавших без вести детях, соединенными красными нитями в безумную паутину. Картер потупила взгляд, её плечи ссутулились под тяжестью этого архива горя: —«Мой брат... Он был в "Святой Терезе".» Блейк замер посреди этого святилища безумия и скорби, его взгляд скользил по десяткам улыбающихся с фотографий лиц, которым, как он теперь понимал, уже никогда не стать взрослыми. Воздух в бункере был густым и спертым, словно здесь десятилетиями не открывали дверей. — «Ты знала,» – это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Он смотрел на Картер, пытаясь разглядеть в её глазах ту самую трещину, через которую в их реальность просочился ужас. — «Не всё,» – её голос был тихим, надтреснутым, словно она вот-вот сломается. — «Не знала, что и как. Только то, что он... изменился. После того лета. Перестал быть моим маленьким братом.» – Она медленно, с почти религиозным трепетом, провела пальцем по пожелтевшей фотографии, вырезанной из школьной газеты. На снимке – улыбающийся мальчик лет десяти, но его глаза... глаза были слишком взрослыми, усталыми и глубокими, как у старца, видавшего все беды мира. И на его тонком запястье, едва заметный, но четкий – шрам в виде римской цифры: VII. Семь. Картер коснулась его кончиком пальца, и её рука задрожала. — «Они забрали его в первой партии,» – прошептала она, и её слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. — «На самое первое "оздоровительное лето". А потом... потом вернули. Домой. Таким же, но пустым. В нем не осталось ничего моего, ничего настоящего.» Снаружи, за толстыми стенами, завыл ветер, забираясь в щели и свистя в вентиляционных трубах. Или это было что-то, притворяющееся ветром, что-то, что училось имитировать звуки природы, чтобы подобраться ближе. Блейк, пытаясь отвлечься, отыскал в углу старый радиоприемник – массивный, ламповый, последний оплот аналоговой техники в этом цифровом кошмаре. Он щелкнул выключателем. Лампы едва теплились, стрелка шкалы металась.