Лищук В., Владимиров В.

182 заполняет шестьсот пятьдесят миллионов бутылок. И это только в долине Луары, где виноделие ведет свою историю с античных времен. Об этом думал Лещенко, поглядывая в иллюминатор самолета, под крылом которого расстилалась земля. Небо было безоблачно, земля загибалась к горизонту и становилась планетой Земля. «А ведь в античные времена мир был совсем маленький, - по- своему увидел картину мироздания Лещенко, - всего-то Эллада да море Средиземное. Ну, плюс Олимп, на котором мирно жили вместе боги и люди. А хорошо ли, когда у тебя в соседях бог? Можно, конечно, зайти к светилу, по-соседски посоветоваться, рассказать о своих заморочках, помощи попросить материальной… С другой стороны зайдет бог тоже по-соседски за утюгом или солью и влюбится в твою Хасю… Казалось бы, современный мир расширился – и в космос летаем, и в пучины вод погружаемся, ан нет, мир все такой же – маленький… Невелик он – наш мир… Наша Земля. И так еле-еле все помещаемся». Это так ясно увиделось Лещенко именно в полете, на высоте в несколько километров, и Лещенко почувствовал себя… иным человеком. Что-то изменилось в его душе, он ощутил свою сопричастность не только к своим близким, к своей родине, но и ко всей планете, он стал… гражданином мира. И теперь, проходя мимо стеллажей с бутылками иностранных вин, он улыбался им, как родственникам, а они, как ему казалось, тихо светились в ответ. Это чувство по-настоящему окрепло и стало новой сущностью, новым жизненным смыслом для Лещенко после поездки в Израиль. Он ничего не планировал, но судьба или Тот, кто за нею следит, распорядились временем жизни Лещенко – быть тебе, раб Божий, на Святой Земле именно в этот момент, а не иначе. Хотя осознал Лещенко всю знаковость своего нового путешествия гораздо позже. В жестком графике деловых встреч как-то само собой образовался просвет, и Лещенко созвонился с Рабиновичем. – Какой гид, о чем вы говорите, я проведу вас по Иерусалиму в лучшем виде! – обрадовался Рабинович. Они встретились у ворот в старый город и пошли вниз по узкой улочке. А потом вверх, в гору. Что было необычно – в этот день Иерусалим был пуст, хоронили араба, который всю свою долгую жизнь то воевал с евреями, то мирился. И еще что было необычно – Борис Моисеевич рассказывал, а Лещенко видел. Они словно смешались с толпой, под крики которой исполосованный плетями в терновом венце человек нес свой крест.