Сергей Прокопьев. Друг мой Слава

252 Сергей Прокопьев – Ладно, мы сейчас врачихе скажем. Примчалась Нина Евгеньевна. Она меня часто отчитывала: руки грязные, пятки не отмыл. Тут наклонилась, глаза большие, тревожные, ощупывает меня: – Мишенька, здесь болит? А здесь? – Нина Евгеньевна, как болит, я упал, я уже умер. У неё из глаз брызнули мне на грудь горячие слёзы. Ничего себе, думаю, жар-птица на меня села. Она взяла меня на руки, понесла на второй этаж, в свой кабинет, рядом с ним лазарет на четыре койки. Поставила небольшую ванну, начала меня мыть. Казалось, слезами наполнила ванну. Моет и пла- чет. Настолько переживала. Потом уложила в кровать. Каждый мой пальчик потрогала, каждую косточку проверила: – Не болит? Голова не болит? Головой, наверное, хорошо звезданулся, не могу взять в толк: если я умер, что может болеть? Спрашиваю: – Когда меня хоронить будут? Окончательно Нина Евгеньевна меня оживила, накрутив на карандаш кусок ваты и обмакнув в склянку с йодом, затем обильно принялась мазать мои ссадины. Кожу как начало печь, я вырвался, по всем четырём койкам пробежался, даже на стене следы оставил – не ногами, рукой. Нина Евгеньевна хохочет от радости: – Вон какой живой! Но бегать тебе нельзя. Уложила в кровать, велела спать. Утром проснулся – вся простынь йодом измазана. Четыре дня Нина Евгеньевна держала в лазарете, поила слад- ким чаем, угощала мёдом. Выписывая, сказала: – Миша, сто лет жить будешь. Живу, но вестибулярный аппарат ни в дугу: чуть качка – выво- рачивает наизнанку. Минсалим наказал Сашке: – Собутыльника своего куда хошь сади, мне место в середи- не обеспечь и не у окна. Иначе с моим вестибулярным аппаратом выпрыгну на ходу. На такие расстояния на Ан-2 не приходилось летать. – Всё будет тики-тики! – гордо пообещал Сашка. – Выбирай любое – вы первые, конкурентов нет.