Сергей Прокопьев. Друг мой Слава

269 музей. Деревянный двухэтажный дом нарядно раскрашен в крас- но-бело-светло-коричневые тона. Из окна номера рассматриваю фасад и представляю свободный полёт мальчишки в трусах. Вот он делает по крыше неверный шаг, ноги скользят, теряют опору, маль- чик зажмуривает глаза, по лицу бьют ветви... Рядом с музеем мастерская Минсалима и троих его сыновей, а также супруги. Говоря по-русски – семейная артель. Минсалима застаю за работой. Отгадайте с одного раза, что вырезал? Правильно – шахматы. – Коллекционер заказал композицию «Ярмарка», – пояснил Минсалим. – Народ собрался на базарной площади себя показать, на людей посмотреть. Это купчиха… Минсалим взял со стола фигурку. Купчиха – молодая и дород- ная, круглолицая, крутобокая, судя по виду, не отказывает себе в удовольствии пропустить пельмешек тарелочку величиной с тазик, сверху добавить какой-нибудь кулебяки с картошкой да мясом, всё это чайком запить с горой шанежек, сдобренных сметанкой. – А это городничий с супругой, – показывает Минсалим. – Го- родничихе надо показать себя, начальнику продемонстрировать го- роду, что власть не дремлет, гуляй, честной народ, да не загуливайся. – Мунир где? – интересуюсь. Минсалим вздохнул и показал в угол: – Вон. В углу стоял стол, заваленный ветвистыми лосиными рогами, кусками кости, какими-то предметами. Почему-то возникла ассо- циация – двор, покинутый хозяином, заполонили дикорастущие деревья. Они жадно захватывают пространство, которое, лишив- шись хозяина, стало беспомощным, беззащитным, распоряжайся кому не лень. – Мунир операцию воспринял как чудо, – рассказывал Минса- лим. – Не мог поверить: снова видит белый свет. Перед операцией наслушался от знатоков историй с катарактой. И ни одной поло- жительной. Очень боялся, как бы хуже не стало. Так хоть что-то видит. Я настрою: не бери в голову всякую чушь. Вроде, успоко- ится. От меня уйдёт – снова с три короба наговорят. В больницу прихожу к нему перед операцией, стоим в коридоре. «Видишь, – го- ворю, – старик идёт, ему уже всё сделали». Ни старика того не знал, ни истории его болезни. Дед, шаркая тапочками, проходит мимо, я