Сергей Прокопьев. Икона для президента

200 Сергей Прокопьев – Да и пора уже, – добавила бесстрастно. Дом у Балашенко добротный. Крытый двор. Тут же стайка для коровы, свиней, в дальнем углу баня. Высокое крыльцо, бордовым цветом крашено, застеклённая веранда. Батюшка с монахиней за- шли, Балашенко лежал в дальней комнате на кровати поверх одеяла. При виде батюшки начал садиться. – Лежите-лежите! – попытался остановить батюшка. – Нет, – с трудом сел на кровати. Посидел и сказал хриплым го- лосом: – Исповедоваться буду. Домашних выгнал: – Идите во двор, там подождите. Внука спровадил, жену его. Монахиня собралась за ними уходить. – Ты сиди, – скомандовал. И начал рассказывать, как расстрельные статьи подписывал. В синих кальсонах, лысый, седая щетина на впалых щеках, тонкая шея. – Сволочь я, сволочь. Витька Самсонов, в школу вместе ходили, а я его… Умный был, мне так наука не давалась… Сгинул в лагерях. Если бы люди знали, что я творил… Никого не щадил. Наоборот, удовольствие доставляло. Разорвать меня на куски мало… Заплакал: – Надька, соседка, двое детей, мужа лесиной придавило, и её не пожалел… Двоюродный дядька в ногах у меня валялся, просил за зятя Игната… Мог я отвести Игната от статьи… Не захотел, не лю- бил меня Игнат, чувствовал мою гадскую сущность. Надсмехался: «Говнистый ты, Миша, мужик!» Раз я говнистый, пусть тебе говни- сто будет. Ему в Таре следователи-костоломы почки отбили, на этапе умер. В Тарской тюряге звери подсобрались в те годы, потом и сами по 58-й статье пошли. Хоть и говорил Балашенко «черви сожрут», а совесть была, му- чила всю жизнь, кровенило сердце. Не только червей загробных бо- ялся. Всю исповедь слёзы, сопли на кулак мотал. – Я после той исповеди всю ночь заснуть не могла, – говорила монахиня. – Большую часть жизни он кровавую грязь в душе носил. Получается, саднило сердце. Не умер Балашенко после исповеди. На предложение батюшки причаститься, подумал и согласился. Стакан с запивочкой дрожал в