Сергей Прокопьев. Икона для президента

215 КУЛАЙ – ОСТРОВ НЕСВОБОДЫ Хоть по каким, главное – заявление подписано, бегу в отдел кадров. Дома ни слова. Дядя долго мои документы держал, никого не брал на моё место, надеялся, вернусь. В монастыре первые два месяца, как на крыльях: радость – словом не выразить! Счастье! Никакой работы не чуралась, на все службы ходила. Конец мая, берёзы зеленью опушились, ветерок с Иртыша, рано утром выйдешь – хвали, душа моя, Господа! Сердце поёт! На траве роса сверкает, солнце поднимается, лететь хочется. Потом начались искушения. Тяжко было. Старые монахини гно- били: ходи с молитвой в сердце, глаза в пол, не улыбайся, ты в мо- настыре, а не на дискотеке. Если я по жизни такая, как могу на раз переделаться. Приезжает владыка… Я сама смиренница. Глаза в пол, молчу. Он в недоумении: – Лена, что ты, как истукан? И говорит игуменье: – Один нормальный человек был и того изуродовали. Матушка Вера залепетала: – Владыченька святый да мы ничего, она привыкает! – Вижу, как привыкает! А потом я постриг приняла. Папа парализованный лежал. Из монастыря приехала, привезла ему крестик. Надела, он обрадовался. Говорить не мог. Что интерес- но, иногда речь возвращалась… В тот раз захожу, а крестик на полу. У меня сердце похолодело: – Папа, ты что – от креста отказываешься? Он голову тянет от подушки. Поняла, просит надеть. Может, во сне сорвал. Мы друг друга на сердечном уровне понимали. О постриге не сообщала ему. А тут речь вернулась к нему, говорит: – Доченька, видел во сне твою свадьбу! Только почему-то платье у невесты чёрное. Почему ты в чёрном платье? – Папа, я стала монахиней, приняла монашеский постриг. Он посмотрел на меня и единственное, что сказал: – Да. Не знаю даже, одобрил или нет. Приехала в Васисс. Вроде, на месяц-другой, клирос собрала, воскресную школу открыла. Батюшка Андрей, мол, не торопись,