Петр Гладилин. Афродизиак.

ся вниз, как вдруг ударила молния и пошел сильнейший град. Стеклянные бусы били об асфальт и рикошетом по- падали в преисподнюю. Браво! Великолепное шоу! Гаруда исповедовалась. Я отпускал ей грехи. Она го- ворила, говорила, говорила, а я целовал ее лицо и думал: как это возможно так много блудить и лжесвидетельст- вовать, а ведь когда-то она была просто подающей на- дежды пианисткой. Я целовал ее пальцы, пытаясь хоть как-то разобраться в ее прошлом, понять, осмыслить и пролить свет чувственности на биографию прекрас- ной одалиски. Из ее слов я также узнал, что три года тому назад в консерватории вспыхнуло пламя. По длинным коридо- рам в ужасе носились и задыхающиеся от копоти рояли, случайно забытые виолончели, студенты и преподавате- ли смотрели, как огонь рвется из окон, кричали от ужаса, а хористки, соединившись в небольшую группу, запели «Огниво радости». Они понимали — это горит их будущее бессмертие. Однако Гаруда не заплакала и не испугалась, она во- шла в горящее здание и стала глотать пламя. Она его пи- ла, лизала, вдыхала в себя, грызла огонь, она впитывала его как губка. Глаза ее закатились от страха и возбужде- ния, она сгорала заживо, огонь бушевал снаружи и внут- ри: в желудке, в крови, в фойе и гардеробе, в ее прошлом и будущем, на щеках, в легких, в нотной библиотеке, ки- пел в давно забытых детских грезах, детских воспомина- ниях, и наконец душа вспыхнула, как солома. Пот стекал по ногам, и бил озноб. Гаруда сгорела дотла, но через несколько мгновений она воскресла, восстала из пламени, словно птица фе- никс. С тех пор флейта стала продолжением ее тела, она повисла у нее на губах, издавая чудесные мелодии. Все говорили: гениальная, гениальная флейтистка. Пётр Гладилин 118