Павел Турсунов. Дуремар (роман).

98 И в связи с фильмами, в съемках которых они принимали непосредственное участие, сыпались лишь их разговоры о том, как весело прошел съемочный период. Кто с кем спал, сколько было выпито водки и съедено шашлыка, и кто сколько заработал на картине. Находились, конечно, среди них и думающие, работающие над собой, люди, желающие выбраться за круг жвачно-водочных, похотливых интересов, но таких на киностудии было - раз-два и обчелся. Иногда Дуремару казалось, что по какой-то нелепой, несуразной ошибке его занесло в эту развеселую гудливую стаю. Как же так, ведь он всю юность стремился к иному! И Московская консерватория давала право на знание цены этого иного! Имена великих режиссеров, художников, музыкантов составляли для него священную, высшую точку смысла в творчестве. К ней-то, заветной и надо ползти, карабкаться и цепляться за нее, стремиться хотя бы раз постоять на этой точке в своем творчестве, даже, если потом надо будет принять смерть. А все то, что находится ниже ее линии, может быть, и имеет право на жизнь, но это не для него, не для Сергея. Глядя на пропахших пловом и шашлыком таджикских режиссеров и актеров, Дуремар с ужасом представлял свою дальнейшую судьбу. И иногда его внутренности вдруг цепенели под безотчетным, беспричинным страхом, который длился всего какие-то доли секунды, но успевал за это время выбить опоры жизненных надежд, на которых держалась в равновесии Сережкина нервная система. А после этого наступала депрессия с запоем, с цинизмом и равнодушием ко всему, с неверием ни в кого и ни во что. Депрессия метельным шабашем проносилась по нутру, оставляя после себя разрушенными жизненно-важные органы и, главное, душу.