Павел Турсунов. Дуремар (роман).

27 второй пассажир мужского пола напоминает ему поперхнувшегося мужика, который был свидетелем кражи. «Понимаю, ох, как я теперь понимаю Раскольникова из романа «Преступление и наказание!»- размышляет Сергей. – Если уж из-за ерундовой кражи душа пенится, то, что ж в ней происходит, когда человека кокнешь?». В классе, слушая бесцветно скучное, нудное, как барабанная дробь, Сережкино исполнение до-минорной прелюдии Баха, педагог Михаил Эдуардович Белоцерковский неодобрительно покачивает седой головой и, в конце концов, начинает «выдавать пилюли»: - Что происходит, Слепнев? Я тебя брал в свой класс как талантливого одухотворенного человека, но ты пойми - этого недостаточно, чтоб стать настоящим музыкантом! То, что ты сейчас пытался сотворить с Бахом, чудовищно! Бах – это не гулящая девка, которой наплевать, кто и как ее «тарабанит»: лишь бы поили, кормили, да деньги платили! Я считаю тебя взрослым человеком, поэтому позволяю себе так говорить. Михаил Эдуардович, волнуясь, подходит к окну, молчит, затем, резко оборачивается и спрашивает: - А, может быть, у тебя дома что-нибудь? Или любовь под бровь, как вошь вцепилась? А?.. Слепнев сидит молча, с опущенной головой, которая свешивается с шеи, словно с ветки тяжелое наливное яблоко, готовое вот-вот сорваться вниз на землю. Он не готов к этому разговору, и справедливые слова пожилого педагога наталкиваются на заградительную стену внутреннего Сережкиного монолога: «Ой, не трогал бы ты меня сейчас! Какая тут музыка, какой Бах, когда с утра тюремный запашок чувствую!