Гадалка. Книга странных историй

122 просочилась суть его в песок вечности и забвения... Черная боль просыпалась в нем диким зверем, и он мстил за свою обиду, сам совращая и насилуя... Никогда не черпнешь из чужой души, никто с тобой не поделится, когда ты в беде... Вот же покинула меня Вера... Обрекла на одиночество... И Фадей воткнул иголку в белый воск куклы. В самое сердце. Вере больно стало. Словно иголка пронзила сердце ее. И тем горячее продолжала она свою молитву. «Одиноко тебе, как же тебе одиноко, любимый мой! Сердцем чую тебя. Потому и больно мне. Открой глаза, посмотри, звезды на небе, словно сквозь них пробивается солнце, оно светит в самую глухую ночь за синим занавесом купола неба, оно взойдет, обязательно взойдет, и увидишь ты, что благодать разлита везде, даже в самом малом...» И Фадей отряхнул от куклы, иголка выпала из его руки. Он услышал голос Веры. Она молилась за него. Она его увещевала. И все в нем взбунтовалось, его одиночество заголосило ей в ответ. «Подними меня, согрей меня, обласкай меня, как когда-то ласкала», — умолял Фадей Веру. «Кто хочет стать тем, чем он должен быть, тот должен перестать быть тем, что он есть, — отвечала Вера. — Никто за тебя не сделает самого главного усилия, шага вверх на другую ступень. Это ты должен сделать сам. Тяжесть груза твоего темного прошлого, твоих черных поступков не пускает тебя. Освободись от зла, тропа к моему сердцу идет через сердце твое. Даже если тебе кажется, что путей много, единственный путь — любовь! Освободись от зла! Лучше быть в аду с любовью к людям, чем в раю без любви!» «Да! — услышал Веру Фадей. — Я должен! Я хочу этого!» Он увидел ее записку, ее послание, начертанное красным фломастером: «КАР-ФА-ГЕН ДОЛЖЕН БЫТЬ РАЗРУШЕН!» и решил, что делать. Фадей взял двумя руками нож, который он когда-то метнул вслед Вере, и направил его в грудь себе. И пролилась кровь. И творилась молитва. И чем горячее молилась Вера, тем яростнее вонзал в себя нож Фадей. А вместе с ней мычало молитву в чреве ее дитя, дитя Фадея... Дверь отворилась, и в нее просунулась лысая голова с ухмылкой во все лицо. — Это убойный отдел? В буфет завезли свининку убойную. Не желаете? Голова хохотнула и скрылась. Федор Галкин вздохнул и вспомнил, что ему сказал начальник сегодня утром: — Сколько, Галкин, можно ворон считать? И впрямь пора закрывать дело об убийстве гражданина Каракуртова.