Между дублями

102 103 Между дублями Между дублями не коснулась его самого, кому как не поэту было ощущать её повсеместно распространяющийся едкий запах? Я пытаюсь представить себе, что стало с его домиком сейчас, когда Эсто- ния закрыла границы и всячески старается изгнать чужерод- цев из своего лона. Нужна ли ей память о русском поэте, мо- жет быть, последнем серьёзном поэте рухнувшей империи… Когда-то Самойлов с присущей ему иронией написал пре- лестное стихотворение «Дом-музей», высмеяв в нём ставший очередным штампом советской жизни догматический музей- ный подход к судьбе покойного поэта. «Заходите, пожалуйста. Это Стол поэта. Кушетка поэта. Книжный шкаф. Умывальник. Кровать. Это штора – окно прикрывать. Вот любимое кресло. Покойный Был ценителем жизни спокойной». И финал этого стихотворения: «Здесь он умер. На том канапе. Перед тем прошептал изреченье Непонятное. «Хочется пе…» То ли песен? А то ли печенья? Кто узнает, чего он хотел, Этот старый поэт перед гробом. Смерть поэта – последний раздел. Не толпитесь перед гардеробом…» Мне хочется верить, что самойловский домик сохранится, несмотря на все изломы истории. Я надеюсь когда-нибудь по- пасть туда с моими детьми и вместо отрабатывающего свою зарплату экскурсовода послушать записи удивительного го- лоса самого поэта с замечательной интонацией читающего собственные стихи. С годами зрение Самойлова всё более ухудшалось. Стёк- ла очков его становились всё толще, а слегка растерянный взгляд за ними казался всё более уходящим внутрь себя. Представлялось, а, впрочем, может, так оно и было, он видел что-то, недоступное остальным. Однажды, в Бостоне, выступая перед началом просмотра «Биндюжника и Короля», я вдруг наткнулся на такой же, так хорошо запомнившийся мне взгляд. Кто-то доброжелатель- но и удивлённо разглядывал меня из-за толстых очковых линз. Это был поэт Наум Коржавин. Вынужденный когда-то уехать из России, он так толком и не прижился здесь, в Америке. Не стал широко известным, не получил Нобелевской пре- мии. Просто был и остался Поэтом. Поэтом, написавшим когда-то: «Ни трудом и ни доблестью Не дорос я до всех, Я работал в той области, Где успех – не успех. Где тоскуют неделями. Коль теряется нить, Где труда от безделия Нелегко отличить… Но куда же я сунулся, – Оглядеться пора! Я в годах, а, как в юности, – Ни кола, ни двора. Ни особенной доблести. Лишь одно, как на грех: Стаж работы в той области, Где успех – не успех…» «Где труда от безделия нелегко отличить» – вот она, как мне кажется, суть поэтического творчества. Правда, совсем не похоже на формулировку Маяковского, перерабатываю- щего «…единого слова ради тысячи тонн словесной руды»? Впрочем, что случилось с Маяковским, фанатично делав- шим из себя работягу, а из поэзии рудник, мы знаем. Что-то, видимо, в этом подходе было неправильным. Кончился фильм. Я стоял в фойе, отвечал на вопросы окруживших меня зрителей. Коржавин, сказав несколько добрых слов, распрощался. Сквозь стеклянную стену кино- АЛЕНИКОВ ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ АЛЕНИКОВ ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ