Петр Гладилин. Мотылек.

Лебедушкин покраснел, как будто только что задели его честь, самое важное, самое главное, что только есть в жизни. — Мне необходимы свобода и одиночество, — де- вушка впервые повысила тон, — как всякому человеку, обладающему минимальным самосознанием. И пробле- ма не в том, что эти скоты с молчаливого одобрения ка- питана Багаева издеваются надо мной и заставляют зуб- ной щеткой чистить туалет, что в караул на меня надева- ют мокрое белье, что мой непосредственный начальник, стоящий здесь, рядом с нами, есть садист и выродок ро- да человеческого… — Так в чем же дело? — спросил полковник. — В том, что я не представляю себе жизни без твор- чества. Я симулировал дизурию, шизофрению, глотал иголки, пил йод, чтобы поднять температуру тела, но меня все равно признали годным к строевой службе. — Так точно: три месяца из шести пролежал в мед- санчасти на обследовании, признан годным, но тогда еще был парнем, — отрапортовал Морозов, — а сегодня стал осматривать… мама моя родная… женские поло- вые признаки… как первичные, так и вторичные! — Даже если у меня не будет обеих рук и обеих ног, они все равно признают меня годным к службе и вернут в казарму, так что у меня оставался только один вы- ход — стать девушкой. Теперь никто не скажет: иди, Ко- ля, служи, защищай Родину… Я хочу домой, отпустите меня домой, товарищ полковник. — То есть все-таки получается, что ты стал бабой со- знательно? — сказал командир части. — В каком-то смысле — да. — Я на своем веку знал разных симулянтов, но та- кого я не видал никогда! — вмешался доктор в пого- нах. Пётр Гладилин 266