Петр Гладилин. Мотылек.

да никому не открывал души: ни случайному попутчи- ку, ни самому близкому другу Воскобойникову, умер- шему прошлой зимой, ни женщине, с которой прожил большую часть своей жизни и с которой расстался пять лет назад. — Эх, Вася, Вася! Василий, Василек, — обратился вслух Кинчин к умершему другу, как будто тот стоял ря- дышком и точно так же смотрел в небо, — напугал ты меня своею холодной смертью, Воскобойников. Нет, ми- лый, я поеду умирать в Сочи, к племяннику, там климат субтропический, земля теплая, мои кости не любят хо- лода. Опять плохо спал, стакан водки на ночь уже не спасает. Кларнетист дал петуха. Кинчин улыбнулся, ему это понравилось. Барабанщик сбился с ритма. Кларнетист еще раз сфальшивил. На крыше опять загрохотал лист железа. За спиной полковника со скрипом открылась дверь. Вошел адъютант, старший лейтенант Юва- чев — невысокого роста, белолицый с черными, как смоль, глазами. Он был хорошо сложен и отличался от- менной выправкой и даже щегольством. — Посмотри, как метет, — первый начал полков- ник, — вовремя мы перевели солдат на зимнюю форму одежды, зима начинается в октябре, а лето в июле. — Товарищ полковник, разрешите обратиться! Голос Ювачева был взволнованный, неприятный. Кинчин не любил, когда у адъютанта дрожал голос. Это было плохим предзнаменованием. —Никак не могу согреться, принеси-ка мне горячего чаю, лейтенант. — Чрезвычайное происшествие, товарищ полков- ник. — Ну что замолчал... чрезвычайное происшествие... говори! Раз начал! Пётр Гладилин 258